Когда Татьяна Догилева в тридцать семь лет узнала о своей незапланированной беременности, она даже не подозревала, что находится в зоне риска как «пожилая первородящая». Для нее, всегда молодой, веселой и спортивной женщины, успешной актрисы, обожаемой публикой, стали настоящим шоком слова врача: «Это ваш последний шанс». Сейчас дочке Кате почти восемь лет, она ходит во второй класс. Но мамины воспоминания о давних событиях по-прежнему яркие, словно снимок, сделанный фотографом-профессионалом.

     — Я долго никому не говорила, что беременна. Предупредила только режиссера спектакля «Орестея», в котором была занята, чтобы он начал готовить второй состав. Я собиралась еще много работать, слетать за границу со спектаклем, а уже потом уехать в дом отдыха. Но как только я подумала, что буду сидеть в доме отдыха и дышать свежим воздухом, у меня началась чудовищная депрессия: я рыдала, представляя себе длинные дорожки парка, беспросветную скуку и ужас, который меня будет там преследовать... Начала читать литературу для будущих мам, и узнала, что беременным после 35 лет необходима генетическая консультация. Причем медлить было нельзя, так как я была уже на пятом месяце. А мы не сегодня-завтра должны были лететь в Голландию, в общем, у меня началась жуткая истерика. Я сказала, что никуда не поеду, пока не схожу к врачу. Отыскали замечательную женщину-генетика, которая всю меня обследовала и сказала: «Мы можем сделать вам пункцию, но есть риск, а вы немолодая, это ваш последний шанс». Этим она меня просто убила: ведь я-то была уверена, что у меня еще все впереди! Тогда я впервые поняла, что нахожусь уже в другой   возрастной категории.

     — Вы уже заранее знали, как хотите воспитывать своего ребенка?
     — Нет, я вообще ничего не представляла! Больше всего на свете меня пугало, как я буду его одевать и раздевать, ведь это же так долго! Еще я боялась поликлиник, так как сама всю жизнь обходилась без них. Зато теперь мои лучшие подруги — детские врачи! Круг общения поменялся кардинально.
     — Глядя на своих друзей, уже имевших детей, вы учились чему-то?
     — Дело в том, что я поздно родила не потому, что здоровье не позволяло, а потому, что в принципе не хотела иметь детей. Не хотела именно потому, что смотрела на детей своих подруг и ничего, кроме ужаса и отвращения, не испытывала. Сплошные капризы, переодевания, полное растворение своей личности в этом существе, которое еще неизвестно, кем вырастет... Как все бездетные люди, я проповедовала тогда жесткую систему воспитания: только лупить, ставить в угол и полностью подчинять ребенка своей воле. Сейчас я понимаю, что это была абсолютная глупость. Мое мировоззрение изменилось.
     — В связи с чем оно поменялось?
     — Катя сразу, буквально с рождения, начала болеть. У нее оказалась лактазная недостаточность, но, не сумев это сразу определить, врачи настойчиво заставляли меня кормить грудью. Потом, все выяснив, мы долго-долго ее лечили. А с больным ребенком никаких способов воспитания, кроме терпения, я не представляю.
     — Полная потеря свободы, возможности принадлежать только самой себе оказалась для вас сильным стрессом?
     — Я была настолько измучена физически и морально, что просто не могла ни о чем постороннем думать, вздохнуть было некогда! Я вообще оказалась не готова к этим испытаниям. Уж слишком меняется вся жизнь, весь быт: элементарно, мне гораздо тяжелее в этом возрасте вставать в 6 утра, чем было бы в 25 лет! Моя знакомая актриса, которая тоже поздно родила, сказала мне однажды: «Я представляла, как сразу пойду со своим ребенком в Большой театр, на «Щелкунчика», но никто меня не предупреждал, что мне придется работать санитаркой!» Вот и у меня то же самое. Оказывается, в развитых странах, пока ребенку не исполнится шесть месяцев, женщина-мать считается условно-вменяемой. Это как раз про меня. Я в первые недели могла смотреть на предмет и долго не понимала его значения.
     — Свою прежнюю жизнь даже не вспоминали?
     — Я вспоминала все картинные галереи, в которых побывала за время беременности, и поняла, что ни у Леонардо, ни у Рафаэля детей явно не было, потому что вряд ли эта мадонна, кормящая младенца, думает о том, что ей надо сцеживаться после каждого кормления! И вряд ли у этого младенца хоть раз болел животик!
     — Вы связываете проблемы дочки с поздними родами?
     — К ребенку перешли не только наши гены, но и все приобретенные с возрастом болезни.
     — Часто общаясь с детскими врачами, какой вывод вы можете сделать о состоянии этой области медицины?
     — На мой взгляд, состояние ужасающее. Среди врачей, видимо, как и среди артистов, только процентов десять — профессионалы, а ошибки остальных 90%, к сожалению, часто непоправимы. Я так травмирована общением с врачами, что, когда смотрела в «Сатириконе» комедию Мольера,
где четырнадцать докторов лечат дочку героя, а все зрители в зале хохотали, сидела и плакала от    страха. Это — правда, со времен Мольера ничего не изменилось.
     — Вы как-то говорили, что сильно балуете ребенка и ничего с собой поделать не можете...
     — Все в доме подстраивается под Катю. Я видела ужасные результаты подобных отношений, так что все минусы знаю, и даже время от времени образ жесткого воспитания вновь возникает в моей голове. Но в связи с болезненностью дочери я пока этой ситуацией не владею. Например, я считаю, что спорт необходим любому ребенку: он дисциплинирует и приучает работать. И Катя заниматься хочет, но она все время болеет! Куда бы я ее ни отдавала, все заканчивалось через один-два месяца.
     — Может быть, болезни — это один из способов удержать маму подле себя?
     — Процентов на 60 я этой возможности не исключаю. Когда я ухожу на работу, Катя сначала рыдает, обижается, а потом сразу начинает болеть, и мама тут же остается дома — без разговоров.
     — Есть ли в таком случае у вашего позднего материнства плюсы?
     — Да, я на полную катушку ощущаю все прелести ( в прямом смысле) материнства. В этом возрасте детей уже не перекидывают бабкам-дедкам. Конечно, няня есть, и это огромная помощь. Но даже за няней все время приглядываешь, все держишь под контролем. Еще ты понимаешь, что ребенок — это главное мероприятие в твоей жизни. Не работа, не карьера, а именно ребенок.
     — Никаких творческих амбиций не осталось?
     — Нет. Мне хочется успеха в том смысле, что просто хочется хорошо сделать свою работу — сыграть роль, поставить спектакль, но и только.
     — А какого успеха вы ждете от той работы, которая называется воспитанием?
     — Верите — ничего не жду. На данный момент хочу только одного, чтобы Катя не болела. А там разберемся.
     — Мне кажется, что поздние родители стремятся вложить в свое чадо весь накопленный опыт, знания, чтобы тот поскорее поумнел и избежал многих ошибок...
     — У меня этого нет. За семь лет я поняла, что в ребенке все заложено с рождения. А родители могут привить только какие-то полезные бытовые навыки. Но мир, как это рисуют в своих мечтах-фантазиях будущие родители, открыть ты не сможешь. Я, например, акцентирую дочкино внимание на чем-то, рассказываю, объясняю, а в ответ — ноль эмоций. Ребенок выхватывает и запоминает только то, что ему нужно, что интересно. Я уже с младенчества дочерью не владею. Полностью согласна с Флоренским, который описывал, как держал своего месячного сына на руках и вдруг поймал на себе его совершенно осмысленный, взрослый взгляд человека, который уже все про эту жизнь знает. Я тоже хорошо помню такие все понимающие взгляды своей грудной дочери.
     — А вы в семье не были поздним ребенком? Опыт своих родителей в чем-то повторяете?
     — Я была вторым ребенком в семье. Не поздним. Так что точек пересечения нет никаких. Совершенно разные социальные условия: мы жили в коммунальной квартире, мои родители всю жизнь пропадали на двух работах, чтобы свести концы с концами, я их совсем не видела и с раннего детства знала цену денег. А Катя даже не очень понимает, откуда они берутся. Родители следили, чтобы мы были сыты, обуты, одеты, все платья покупались на вырост. А у Кати — катастрофа: все из шкафов вываливается! Потому что я не могу себе отказать в том, чтобы купить красивую детскую вещь. Ведь покупаю не ей, а себе. И ничего с этим поделать не могу.
     — Появление второго ребенка для вас, в принципе, реально?
     — Нет, что вы! Теперь уже второго ребенка я не потяну ни физически, ни финансово, ни психологически. Даже когда я Катю ждала, боялась всего на свете. Я не знала, хватит ли у меня сил и средств, чтобы поднять ребенка на ноги, чтобы его должным образом содержать... И в этом, кстати, один из минусов позднего материнства: если бы родила Катю пораньше, я бы обязательно имела двух детей. Только теперь я жалею о том, что у меня нет возможности иметь второго ребенка. В идеале одного надо родить пораньше, лет в 20, а другого — после 33. Так можно оценить все прелести как раннего, так и позднего материнства.